19:38 

матвей кайнер.
laughs but is really sad inside.

предыдущие части можно найти здесь и здесь.


я ничего не вычитывал, сорян, и вообще мне уже даже не хочется ничего дописывать, потому что я последнее время на каких-то остатках энтузиазма функционирую, но я обещаю попробовать довести это дерьмо до хотя бы приемлимого места для открытого финала, не то, что до хэппи-энда. терпения вам, те, кто еще читают это дерьмо, и больше не слушайте тех, кто посоветовал читать что-то моего авторства - будь это фички, стихи или просто тексты.
первая фраза - типа флэшбек в какую-то там кажется шестую главу, где они тусили в квартире Гошана в Москве за пару дней до финала, а все остальное - продолжение со стороны Виктора, и писать про профессиональное выгорание, оказывается, так неприкольно, вы бы знали.

ворнинг: присутствует нецензурная лексика, совершенно не бечено, я даже не перечитывал, но, зная привычку моего ноута вырубаться на пустом месте, уже сливаю сюда от греха подальше.

Они сидят в московской квартире Гоши, в той самой, где никогда не бывает еды и очень холодные стены, но Юри, его маленький и любимый Юри, будто согревает всю кухню собой, будто согревает ту пустошь, что осталась у Виктора вместо сердца.

Он уходит в Барселоне, не забирая с собой почти ничего. Большинство его вещей, наверное, так и лежат в Хасецу нераспакованными, и Юри, если Виктор его когда-либо знал, так и не осмелился их выбросить или хотя бы разобрать. Принципы, взятые из детства, выжгли его и смотреть на выступления и интервью Юри, зная, что, возможно, мог бы находиться там, рядом с ним, - больно, но еще больнее осознавать, что, останься он, Юри бы, возможно, никогда не вернулся на лёд. Выросший в тепличных условиях, боготворящий Виктора с того возраста, когда обычно увиваются за девчушками-одногодками, Юри не знал другой мотивации, кроме как исходящей от Виктора. До пресловутого Сочинского банкета был неплохим фигуристом – одним из лучших в Японии, а это о чем-нибудь да говорит, но семья и родные, поддерживающие из Хасецу никогда не давали ему должного толчка, просто не могли дать. Он тянулся к собственноручно выбранному солнцу и не его вина, что солнце ему не отвечало, было занято собственным дерьмом и, по-хорошему, было тем еще примером для подражания, что даже Яков, с его лихими девяностыми, нервно плевался в сторонке и по ночам вопрошал у побеленного потолка, за что ему на голову вообще этот Никифоров свалился. Да и после Сочи, уже летом, в Хасецу, Юри, должно быть, думал, что Виктор за смешками своими, иронией и постоянными русскими вставками прячет ранимую душу, у японцев всегда так – в душе поэты, романтики, которые в трех строчках умеют все чувства выкладывать на блюдце, четко делят рабочую и личную части жизни и иже с ним, но откуда этому мальчишке еще, по сути, было знать, что в мире просто бывают дерьмовые люди и с этим ничего не сделаешь? Льду наплевать, жертвуешь ли ты деньги на борьбу с торговлей людьми, как часто материшься и скольким детям давал подзатыльники за свою жизнь, лёд, он как верное животное, собака, и он лезет к тебе в душу, в пятки, в сердце, ластится, если чувствует своего, а что свой человек оказывается дерьмом по отношению ко всем другим – не его дело.

Виктор возвращается в Питер, в свою маленькую обшарпанную квартирку с высокими потолками, и обклеивает вторую спальню фотографиями Юри, плакатами с ним, чувствуя себя третьим лишним в давно устоявшейся паре, но так, подглядывая, - легче, чем если бы пришлось действительно разбираться с тем, как они видят друга друга в жизни. Сложные пути Виктор выбирает только на льду, в жизни же легче не нарываться на конфликт с соседями и слушать арии, подбирая музыку на новый сезон, в наушниках, выплачивать деньги, которые просят за так и не полученное тепло и горячую воду, потому что открытые конфронтации только на льду, только на подиуме.

Яков смотрит на него с пренебрежением, Витька знает, ловит эти взгляды украдкой и складывает в воображаемые коробочки, потому что это – еще одна вещь, с которой он облажался и, если честно, ему скоро просто надоест вести счет этим вещам. Юрка, хоть и стал меньше материться, все равно не жалеет «своего богатого столичного словарного запаса», и Виктор, на самом деле, согласен с каждой приписываемой ему характеристикой, потому что да, действительно счастье собственное профукал, просрал, налажал со всем, как не лажал с бильманом, когда пытался отработать его для одной из показательных, привык же выделываться, как шкуру вторую всегда эту ауру выпендрежника носил, а Юри не просто раздел догола ото всей мишуры и костюмов, но кожу содрал, или, вернее, заставил сбросить, как рептилию сезонную какую, и Виктору больно где-то под ребрами от одной мысли о том, что однажды Юри бы пришлось выбирать между тем образом Виктора, что он знал и видел с плакатов и страниц журналов, и тем, каким Виктор был на самом деле, когда по воскресеньям запирался дома и пересматривал «Друзей Оушена».

Он тонет в жалости к себе и к Юри, в жалких попытках найти оправдание и применить его, как в мутном кошмаре, который обвалакивает, как сладкая подтаявшая карамель, и, выступая на неофициальных соревнованиях, которых Федерации резко захотелось для поднятия престижа, чуть не падает с банального двойного тулупа и это – как удар под дых, задевший профессиональную гордость, потому что что тогда у него в комнате делают столько наград, если он на самом деле и в катании такое же дерьмо, как в жизни?
Ему помогает Юрка. Заявляется к порогу квартиры без звонка, стучит, будто вопрос жизни и смерти, и Виктору открывать ему совершенно не хочется, но на улице вечер, почти стемнело и соседка его убьет. У Юрки в руках два мотоциклетных шлема, один полностью черный, а другой – тигровый, и улыбка маньяка, поэтому, выходя из дома, Виктор гладит Маккачина напоследок, будто прощается.

- Ты дерьмо, - говорит Юрка, когда они приезжают на набережную и садятся прямо на холодный камень, подперев спинами железного коня.
- Знаю...
- Нет, я знал, что ты дерьмо, мне всегда об этом говорили и напоминали с подражаловкой не особо увлекаться, но я не про это. Ты теперь и на льду дерьмо. Хоть бы утонул нормально, так нет же – плывешь и еще бультыхаться из каких-то сил умудряешься... зачем?
- Зачем что, Юрка? Зачем пытаюсь изо всех сил всплыть, хоть и не выходит? Вот не надо мне тут сейчас из себя оскорбленного мальчика без программы строить, видел я, какими глазами ты на своего личного Камбара смотришь, и как, когда Яков не видит, постоянно с промывок мозгов сбегаешь к своему драгоценному.
- Блядь, как же с тобой сложно, Никифоров. Окей, не хочешь просить прощения у Юри и мириться – дело твое, хотя тут ты опять ошибаешься, он же единственный, кто готов был тебя с дерьмом твоим чемпионским в голове и квартиркой обшарпанной принять, плевать ему было на медали твои, но я же тебя знаю, мудло ты эдакое, тебе на них не плевать. Не хочешь кататься для себя – молодец, твое право, катайся для него, для Заратустры, Бога какого-то японского, я их всех по именам и не перечислю, но не смей выходить на лёд под одобрительные крики толпы, которая в тебя верит, и лажать. Ты уже порушил мое доверие, и доверие десятков людей из сборной, и его доверие ты тоже порушил, но обманывать фанатов ты не имеешь права, Виктор! – Юрка тяжело дышит после этой тирады, будто силы в нее последние вложил, щеки у него на ветру раскраснелись и пальцы на шлеме сжимаются судорожно, и Виктору бы, наверное, даже стало бы стыдно, будь он хорошим человеком... Но вместо этого он уезжает к себе домой, и три дня подряд пьет, потому что загадочная русская душа, все дела, но в алкогольном мареве легче не обращать внимания на слова Юрки, что все никак не выходят из головы.





@темы: добро пожаловать на дно, в нашем шапито страшно и темно, литературщина, лехаим, yuri on ice

URL
Комментарии
2017-02-21 в 19:47 

freir
"Только у нас - патентованные капли Валентинин от излишней горячности и несдержанности"
Бедные, бедные они оба. И мудрый Юра

2017-04-05 в 22:25 

Хесса
Что ж так больно-то от них? А я гадала, в самом начале вместе с Юри, что за причина такая была, а тут тараканы викторовы выплясывают...

   

a place to stay.

главная